Home
entries friends calendar user info Previous Previous
gorvic

Advertisement

Add to Memories
Tell a Friend
Чтоб Израилю строить в Гило,
Согласиться ООН не могло.
Ведь народов большое число
Уничтожить его б предпочло.
Возмущение в мире росло,
И абамою черной несло
Так, что стало дышать тяжело.
Вновь Джордж Митчел раззявил хайло,
Абу-Мазен вопил, что назло
В Палестину он включит Гило.
Мол, арабам его западло,
Чтоб жилье у евреев росло...
Вроде, пену и мусор снесло,
Уж отлаялось и отлегло.
Но на Биби тут что-то нашло.
Может голубя мира крыло
По мозгам ему сильно дало,
Но потребовал он удало,
Чтоб строительство больше не шло
В поселениях, кроме Гило.
Всплыло снова Барака мурло –
Он, мол, правит, а Биби – фуфло...

Вновь с премьером нам не повезло –
Биби был и остался козлом!
Add to Memories
Tell a Friend
Не надеясь, что всякий возможный читатель этих строк сходу поймет, что за имена названы в заголовке, начну с объяснений. Донн (John Donne) – английский поэт конца 16в. - начала 17в. На мой взгляд – поэт великий. И в таком отношении к нему я, по счастью, не одинок. Ну, а Тарн – это популярный в некоторых кругах писатель Алекс Тарн. Возможно, мне следовало бы использовать какой-то другой эпитет для его характеристики. Ведь для деятелей искусств разработана целая иерархия определений, таких как - известный, выдающийся, великий и т.д. А есть еще такое понятие – маститый. Что значит и откуда оно происходит? То ли от «масть», то ли от «мастит», то ли от чего-то еще. Однако, я с творчеством данного автора, к сожалению, совершенно незнаком и не представляю какой титул к нему приложим. Буду надеяться, что поклонники Тарна на меня не обидятся. Тем более, что автор этот находится еще в расцвете творческих сил. А далее время укажет на соответствующее ему определение, которое в дальнейшем, при необходимости, и скорректирую. Если, разумеется, еще писать буду.
Ну, а Бог – он Бог и есть, и у каждого, полагаю, есть о нем свои представления. Так что, от себя ничего дополнительно разъяснять о Боге не стану. Тем более, что и не обладаю я так свойственной многим моим соотечественникам самоуверенностью, что могу я знать оБоге что-либо неизвестное другим. Однако, чувствую, без того, чтобы и о Нем что-то сказать, обойтись не удастся.
Итак, в своих интернетских поисках наткнулся я на статью популярного писателя Алекса Тарна, помещенную в его блоге, о телефильме О.Дормана «Подстрочник». Собственно , не о фильме даже, а о главном и единственном персонаже этого фильма – Лилиане Лунгиной. В статье этой утверждалось, что, умилившая столь многих, Лилиана – совок, недостойный какого-либо уважения. Мол, она не противодействола Советской системе, а удобно устроилась в ее рамках, полностью уйдя в сферы семьи и литературы. А на собрания ходила и родителям своим в молодости не уделила должного внимания. Досталось и О.Дорману. Что, мол, он навязывает нам такого персоннажа в образцы поведения. Ведь, она – совок, совок, совок!!! Хотя и, снисходит г. Тарн, совок обоятельный и интеллигентный. Подивившись такой бескомпромиссности, более свойственной пылкому «юноше бледному с взором горящим», нежели умудренному жизненным опытом мужу, посмотрел я и последующие статьи Алекса Тарна. Из них я также узнал много для себя неожиданного. Например, что победа ПАЛМАХа в Войне за Независимость – это не исторический факт, а навязанный народу Израиля миф. И, что христианская культура – изуверская, что находит выражение в ее искусстве, а причина того – гностические корни христианства. И, что утверждая неразрывное единство всего человечества, Джон Донн упускал из виду, что при этом приходится признавать свое единство и с убийцами и прочими разного рода подонками. А это значит – нести полную личную ответственность за все мерзости всех негодяев мира.
Первые три из суждений писателя Тарна – это, скорее, осуждения. На мой взгляд - очевидно несправедливые, и вызванные, как мне кажется, стремлением предстать оригинальным и пародоксальным. Взять хоть обвинение Л.Лунгиной в эскапизме. Да в подобном эскапизме живет процентов 90, если не более, населения мира. В самых разнообразных политических системах. В том числе, и в самых благоприятных для проявлений всякого рода общественнной активности. А вот не проявляют люди такой активности, и никакой тарн их в совковости не обвиняет. Да и ни к литературе, ни к прочим искусствам подавляющее большинство из таких людей никакого отношения не имеет. А большинство из тех, кто имеет, ваяют свои инсталляции, мьюзиклы, саундтреки, книжки пишут пустые, но бестселлерные, и прочую развлекуху. В этаком ваянии и состоит вся их жизнь, ну и еще в сексуально-семейных проблемах, конечно. И никакому осуждению со стороны Алекса Тарна в совковости не подвергаются. А вот Лунгина в своем, якобы, эскапизме перевела для русскоязычного человечества несколько хороших книжек. В том числе и «Карлсона», столь популярного среди детишек поколения Алекса Тарна, да и последующих. И как знать, не читай родители Алексу в его детстве этого «Карлсона», может не хватило бы ему какой-то последней капли, и не пошел бы Алекс по писательской стезе.
Что же до мифических заслуг ПАЛМАХа в войне, то я не удержался и задал писателю вопрос – кто же тогда, если не ПАЛМАХ, был основной ударной силой и достиг какой-никакой, но победы. Полученный ответ был настолько уклончивым, что стало предельно ясно - автор меньше всего заинтересован в дискуссии по поводу своих высказываний.
А поэтому, об изуверстве христианской культуры и влиянии на нее гностицизма вопросов я уже не задавал. А стал вспоминать, что же есть такое изуверское в живописи средневековой Европы, начиная века с 5-го и до Новейшего времени, или в скульптуре, или в музыке, или в литературе. Не вспомнил ничего. Может и было что-то маргинальное, но ни Кранах и Дюрер с Веремейром, ни Леонардо с Микельанжело и с Ботичелли, ни Грегорианский хорал с Бахом и Вивальди, ни Рабле и Бокаччо, Данте с Петраркой, Шекспир и Сервантес и т.д. и пр., не содержат и намека на любование уродством, мерзостью и, уж во всяком случае, столь далеки от изуверства, даже когда сюжеты и мрачны. И Босх с Брейгелем, и Караваджо со своей отрубленной головой, пронзенный стрелами святой Себастиан, отрубленная голова Олоферна, истязания Иисуса, картины битв – и нигде нет сладострастного копания в изувеченных телах, крови и зверских насилиях и изнасилованиях. Все это – явления Новейшего времени. А тогдашнее «порно» еще христианского искусства – Рубенс. Думаю, что одна из причин свободного прооявления самых низменных свойств человеческой натуры, это, как раз, ослабление христианского влияния, которое, безусловно, сдерживало человека от проявлений гнусного и мерзкого в нем. Современное же искуство, по-моему, ничего общего с христианской культурой не имеет. Это полная раскрепощенность творца, гимн человеческой свободе самовыражения. Но изливаются –то на публику зачастую самые отвратительные субстанции «творческой» души. И возникают такие шедевры, как собственное дерьмо «мастера» в консервных банках.
И публика с восторгом расхватывает подобные шедевры. Да еще и за немалые деньги. Ну, что взять с этой публики и с этих мастеров. Ведь все они вышли из писсуара Дюшана.
И заметил бы я Алексу Тарну, доведись мне вести с ним обсуждение напрямую, что современное искусство еще и потому не продолжение христианского, что огромное количество в нем деятелей и, главное, интерпретаторов еврейского происхождения. Они, в большинстве, не придерживаются никакой религии, но истоки-то их творчества вовсе не христианские. Вот, хоть и один из основоположников – Дюшан.
Что же касается гностицизма, то я бы очень поостерегся вот так мимоходом , как само собой разумеющееся, бросать утверждение о гностических истоках христианства. Слишком немного о гностицизме еще известно и слишком еще недавно. Всего-то лет 50-60 прошло как нашлась какая-то оригинальная документация гностиков. Сейчас, конечно, понаписано уже много. Но, зачастую, понаписанное – домыслы авторов, а не положения, о которых существует консенсус в научном сообществе. Одни авторы находят проявления гностицизма в поучениях Иисуса. Другие – яростно это отвергают. В любом случае, приписывать гностицизму изуверство – это, мне кажется, делать слишком смелые умозаключения.
А относительно Джона Донна и колокола его выскажусь отдельно, чуть позже.
Add to Memories
Tell a Friend

 

            В мире – кризис. В душе – хаос.

            Стало ясно – всё пропало.

            Что-то начинать сначала

            Поздно – мало жить осталось.

            Отдалить бы миг финала.

            И, пусть жизнь не баловала,

            Но, пожить ещё бы малость.

            Только, кто ж проявит жалость?

            Об одном лишь я печалюсь -

            Дурно поступать случалось...

            Ухожу я не прощаясь,

            Перед всеми вами каюсь.


Add to Memories
Tell a Friend

 

                                                                                                       Р. Киплинг      

 

                                               Баллада о Востоке и Западе

 

 

            Да, Запад – он Запад, Восток – он Восток, им друг друга принять не дано,

            Пока не предстанут на Божий суд Небо с Землей заодно.

            Но что там Запад или Восток, народы, границы ли,

            Когда сойдутся лицом к лицу

            Два мужества разных нашей Земли!

 

           Ушел с отрядом своим Камал, поднимать на границе мятеж,

            И отраду полковника - лошадь украл. Вернуть её - нет надежд.

            Что замки надежные, мощь ворот – лошадь лучшую вывел прочь,

            Вскочил в седло, хлестнул и пропал. И след его скрыла ночь.

            Командир разведки – полковника сын, когда об этом узнал,

            Вскричал: «Из солдат моих хоть один мне скажет, где скрылся Камал?»

            И ему ответил Мохамед-Хан, рессалдара* храброго сын:

            «Уползает утром в горы туман путем, что Камалу пройти.

            Он успеет к сумеркам в Абазай, на рассвете в Бонар придет,

            Но должен Форт Бакло он обогнуть, и время займет обход.

            Если в Форт Бакло помчишся стрелой, то, Бог тебе помогай,

            Может, успеешь настичь его перед отрогом Джагай.

            Но, если Камал уж войдет в проход, повернуть назад будь готов,

            Ведь в ущелье чертовом каждая пядь под прицелом его бойцов.

            Там скалы отвесные с двух сторон, кустарник колючий меж них,

            Можно услышать, как лязгнет затвор, но людей не увидишь живых.»

            Вскочил на коня полковника сын, воплощенным был мщением он,

            Пылал его взгляд, в душе его - ад,

            Не будет Камал прощен.

            Примчался в Форт полковника сын, был совет ему здесь таков -

            Кто за вором границы гонится вслед, не уносит своих потрохов.

            Но полковника сын понесся к горам, чей врезался в небо край.

            Доскакав до конца, понял - лошадь отца уже в ущельи Джагай,

Доскакал до конца, но вот - лошадь отца и правит ею Камал,

            И лишь видеть он смог ее глаза белок, на курок пистолета нажал.

            Он выстрелил раз и затем еще, но пули рядом прошли.

            «Стреляешь неплохо,» Камал сказал, «А скакать ты умеешь ли?»

            До вершин Джагая грохот взлетел, пыль смерчем неслась, бурля,

            Конь мчался словно мощный олень, а лошадь - как легкая лань.

            Конь летел, закусив удила, клочья пены роняя на ветки,

            А лошадь играла трензелем, как перчаткой своей кокетка.

            Были скалы отвесные с двух сторон, колючий кустарник меж них,

            И трижды был слышен затвора лязг, и не видно людей живых.

            От их скачки луна убралась с небес, стук копыт пробудил рассвет,

            А конь все несся как раненый бык, как фавн за нимфой вслед.

            Вдруг конь меж камней копытом попал и рухнул в бурный поток,

            Тут же лошадь назад повернул Камал и тонущему помог.

            И выбив из рук его пистолет – вблизи ни к чему он стал,

            Усмехнулся: «Если бы я захотел, так долго б ты не скакал,

            Здесь каждое дерево и скала скрывают моих людей,

            И как бы скачка наша не шла, все выстрел решить мог в ней.

            Мне стоило только руку поднять, чего я не сделал, заметь,

            И стая мерзких шакалов тобой твою поминала бы смерть:

            Склонил если б голову я на грудь, а держался я прямо, заметь,           

            Этот коршун, нажравшись мясом твоим, уже не мог бы взлететь.»

            В ответ усмехнулся полковника сын: «Дай сожрать мою плоть зверью,

            Но прежде прикинь, кто придет на пир, за щедрость воздать твою.

            Если явится в тысячу сабель отряд, за моими костями сюда,

            Непомерной не станет ли вору цена за корм шакалий тогда?

            Их кони пожрут урожай на корню,

            А люди - из закромов,

            И будет валяться зарубленный скот меж факелами домов.

            Если подходит тебе цена, пир задай для собратьев своих,

            Отродье шакалов собакам – родня. Лай пес, созывай же их!

            А если, хозяйство, скот, урожай – цене этой будешь не рад,

            То лошадь отцовскую мне отдай, и сам я пробьюсь назад!»

            Тут руку его крепко сжал Камал и на ноги поднял рывком:

            «Разговор о собаках нам не пристал, нам - волкам дан иной закон.

            И если тебе причиню я вред, пусть падали пищей мне быть!

            Но скажи, что за сила ведет тебя и дает со смертью шутить?»

            Улыбнулся в ответ полковника сын: «Это - кровь, что в роду моем,

            А лошадь в дар от отца прими, видит Бог,ты достоин ее!»

            Лошадь к сыну полковника подошла и прижалась мордой к груди;

            «Мы двое равных,» сказал Камал, «но дарят любовь молодым.

            В приданое похитителем ей в бирюзе моя сбруя дана,

            И седло расшитое, и чепрак, и серебряные стремена.»

            Сын полковника выхватил пистолет, протянул рукоятью вперед:

            «Враг тобою такого лишен уже,

            Этот друг тебе подает!»

            «Что ж, дар за дар,» отвечал Камал, «пусть бесценен он мне самому –

            Сына ко мне твой отец прислал, я сына пошлю к нему.»

            Он свистнул, и от расщелины скал, словно олень весною,

            Сын, вереск сминая, к отцу сбежал, был он ловок и строен.

            «Вот господин твой,» сказал Камал, «командир разведчиков он,

            В каждой скачке слева с ним будь всегда, чтоб он был как щитом защищен.

            Разорвать эту связь смерть лишь может и я, в походе или в бою -

            Жизнь твоя – его, и готовым будь за него жизнь отдать свою.

            Ты свинину английскую станешь есть, станет враг их твоим врагом,

            На границе чтоб подавить мятеж, разоришь ты отцовский дом,

            Что ж, старайся хорошим солдатом быть, к офицерским стремись чинам.

            Рессалдаром станешь, возможно, ты, в Пешаваре повесят меня.»

            Они заглянули друг-другу в глаза - в глазах их не было лжи,

            И на хлебе с солью они поклялись стать братьями на  всю жизнь,

            На огне и сырой земле поклялись стать братьями на  всю жизнь,

            Имя Бога для клятвы служило им и Хайберские** ножи.

            Потом взял лошадь полковника сын, сын Камала – коня его,

            И встретили в Форте Бакло двоих, хоть не ждали и одного.

            Гарнизон их встретил блеском клинков, и каждый клинок нес смерть,

            Ведь солдат и горец – враги навек, между ними – кровная месть.

            «Прочь оружие!» крикнул полковника сын,

            «Сабли в ножны спрячте тотчас,

            Пограничным вором он был вчера,

Сегодня – один из нас!»

 

            Да, Запад – он Запад, Восток – он Восток, им друг друга принять не дано,

            Пока не предстанут на Божий суд Небо с Землей заодно.

            Но что там Запад или Восток,  народы, границы ли,

            Когда сойдутся лицом к лицу

            Два мужества разных нашей Земли!

 

                                                           Перевод gorvic

 

                         Примечания переводчика

*Рессалдар (Ressaldar) – капитан кавалерии в английской армии в Индии, сам являвшийся туземцем и командовавший подразделением, состоявшим из туземцев.

**Хайберский нож (Khyber knife) – тяжелый короткий меч племен, обитающих в районе Хайберского перевала (Сев.-Зап. Граница нынешнего Пакистана). Знатоки холодного оружия выделяют Хайберский нож в отдельную категорию клинков за его особые свойства.

 

Add to Memories
Tell a Friend

                         * * *

            Честь Обаме оказали –

            Премию чужую дали.

            Собирались – Путину,

            Да, видать, их спутали...

 

 

                        * * *   

            Либеральные норвеги

            Любят черных человеков

            И готовы Нобеля

            Раздавать убогим им...

 

 

                        * * *   

            Горд Обама, голубь мира, -

            Ни за что вознаградили!     

            Он теперь уверится,

            Что стал равен Пересу!

 

                       

                        * * *

            Без заслуги, премия –

            Хуже преступления!

            Дав Обаме Нобеля,

            Премию угробили!

Add to Memories
Tell a Friend

 

            Что там Ахмади-Ниджад –

            Есть ведь Шимон Перес!

            Перс нам только угрожал -

            Перес столько сделал...

 


Add to Memories
Tell a Friend
Add to Memories
Tell a Friend

        Монолог израильских СМИ

 

            Премьера Биби прессует пресса,

            На то нам слова дана свобода.

            Не хочет Биби, чтоб жили вместе

            Два государства для двух народов.

 

            За государства для двух народов

            Всем левым фронтом пойдем в атаку!

            А этот Биби - как инородец,

            И ему имя одно – собака!

 

            Да мы за это отдать могли бы

            Без колебаний свою столицу.

            Согласен Перес, готова Цыпа,

            Упертый Биби не согласится!

 

            Да разве можно не согласиться,

            Желает если того Обама?

            Барак – не против, согласна Цыпа,

            И только Биби – козел упрямый!

 

            А ведь в премьеры пролез со скрипом.

            Его-то вовсе мы не желали

            И так старались продвинуть Цыпу.

            Да глуп народ наш. Какая жалость!

 

            Для нас Америка вроде мамы,

            Ей подчинимся беспрекословно!

            А этот Биби, хоть и упрямый,

            Но вот, гляди-ка – прогнулся словно.

 

            И появился он пред народом,

            На вид, какой-то прибитый вроде,

            И заявил, что пора приходит

            Двум государствам для двух народов!

 

            Пытался что-то еще прибавить,

            Условий нужно, мол, много разных...

            Да только, что уж, - прогнулся парень,

            Все остальное уже неважно.          

 

            Во всех газетах, ТВ, эфире

            Гремело маршем победы нашей

            Что Биби – тряпка, слабак! Что в мире

            Нажим не держит он легкий даже!

 

            С таким премьером и жить позорно,

            Он - как куренок после ощипа.

            Но мы продолжим наш натиск твердый. -

            Народ получит такую Цыпу!

 

           
Add to Memories
Tell a Friend

 

            Как в Израиле-стране

            Жить приятно не вполне. –

            Марокаи дикие

            Здесь ножами тыкают.

 


Add to Memories
Tell a Friend

           Пять небывалых рифм

 

            Ошалевшей мухою на окне,

            Мчался Чавес в лучи прожекторов.

            Разговор тут давний вспомнился мне.

            О поэзии. С фининспектором.

 

            Мол, трудно поэту найти слова,

            Рифмы уж свежие – на пределе.

            И надежда, если еще жива,

            Остается на Венесуэлу.

 

            Но глушит грохот военных ритмов. -

            И вот, - главная новость недели:

            «Последних пяти небывалых рифм

            Больше нету в Венесуэле.»

 

                                   13 сентября 2009

 

profile
User: [info]gorvic
Name: gorvic
calendar
Back November 2009
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930
page summary
tags

    Advertisement

    Customize